"Так называемые самодеятельные авторы"      При обыске было изъято около десятка магнитных лент с записями концертов бардов. Я знал много песен Б.Ш.Окуджавы, Ю.Кукина, Никитиных, Городницкого, Ю.Кима, Ю.Визбора, Клячкина, Галича, Высоцкого. Незатейливые слова и музыка имели свою аудиторию. Это были песни андеграунда, далекие от официального, помпезного, подчеркнуто оптимистичного песенного репертуара соцреализма. Концерты самодеятельных авторов проходили полулегально, но власти смотрели на такое увлечение, как на некий шлюз, через который выпускался "пар" недовольства диссидентствующей молодежи и интеллигенции. Большую часть пленок мне прислала Лена Литвинова из Томска, это были записи непосредственно с концертов бардов. Их в Томске организовывал студенческий клуб самодеятельной песни.

     Третий допрос вел новый следователь, Алим Иванович. В нем явно чувствовался комплекс нарциссизма. Вопросы почти не задавал. У этого парня была иная "специализация". Он, казалось, любовался собой и своим красноречием, умением дать анализ явлению бардов. Толковал о том, почему подобное увлечение есть занятие тоже антисоветское.
     Магнитофонные записи низкопробны, песни малохудожественны и не имеют музыкальной ценности, искажают, утрируют отдельные явления нашей жизни (при этих словах вспомнил рассуждения моего однофамильца об акцентах) - вот смысл его "лекции". Постепенно все это связал в единый узел с Игорем Татаринцевым, "Кудрявой плешью", Ю.А.Первовой, Ж. Федоровым и, сам того не подозревая, походя, ответил мне на мучивший меня вопрос о том, как меня "вычислили":
     - Эти дела мы в КГБ вели в разное время, они, как будто, не связаны между собой. На самом деле, связь есть: везде присутствуете вы. Ваша фамилия звучала в делах других настолько часто, что заинтересовало КГБ, вот мы и решили познакомиться с вами ближе.
     - Что же из этого следует? - хотел спросить я. Однако в моем положении вопросы не задают. Оставалось ждать своей участи.

КСЭ

    Каждый допрос в КГБ был "тематическим". Последний, четвертый, был самый короткий, и меня расспрашивали об участии в Комплексной Сибирской экспедиции (КСЭ), куда как раз я и собирался лететь тем злополучным летом. Всех нас, ее членов, объединяла "одна, но пламенная страсть" - изучение проблемы Тунгусского взрыва, произошедшего летом 1908 года над Эвенкией. Эта научная организация объединяла ученых-специалистов, преподавателей, аспирантов, студентов ВУЗов Сибири, Москвы, Ленинграда, Киева. В ней были сильны либеральные настроения.
     - Как вы попали туда?
     - Кто является руководителем?
     - Читаются ли в экспедиции политинформации?
     - Кто ее финансирует?
     - Какого возраста люди туда ездят?
     - Создается ли внеуставная временная комсомольская организация?
     - Есть ли среди участников экспедиции члены КПСС?
     - Проводятся ли комсомольские собрания?
     "Как - нет комсомольской организации?" - я помню изумленные глаза следователя. В каждом вопросе сквозило недоверие к гражданам своей страны, мол, как же они там, без партийного поводыря?
     Получалось, что, попав под колпак КГБ, я "спровоцировал" интерес ее к КСЭ. Знаю, что академик Николай Владимирович Васильев, бессменный руководитель, узнав, что Крымский КГБ пристрастно интересовался "идеологической девственностью" КСЭ и что причина тому - мое увлечение "самиздатом", сказал:
     - Мальчишество.
     Для Н.В.Васильева на первом месте всегда стояла КСЭ. Он ревниво и болезненно воспринимал все, что могло помешать осуществлению стоявших перед ней задач. Особенно это касалось тех увлекающихся членов КСЭ и близких к ней людей, которых "заносило" в диссидентство: Васильев от них дистанцировался и, таким образом, стремился вывести научную организацию из зоны особого внимания КГБ.
Я был не первый, кто невольно "засветил" КСЭ в КГБ. Вот несколько ярких случаев. В экспедициях бывал Володя Шнитке, ленинградец, диссидент. И, кажется, лишь отблеск славы его выдающегося дяди-композитора спасал племянника от действий КГБ. В рукописном журнале КСЭ (он назывался "Курумник", от "курумы" - камни) в полушутливой форме, как бы играя с властями в опасные игры, поэт пророчествовал, не зная, что все сбудется, да еще с лихвой:
Давно прошит суровой ниткой
В одном досье Владимир Шнитке.
А вы, знакомые его,
Дождетесь часа своего.
     "Срока своего дождался" Кронид Любарский, астроном, участник КСЭ. Когда в 1971 году я приехал в экспедицию, то с удивлением узнал, что этот человек побывал и здесь. Используя динамометр, он хотел определить силу, необходимую для того, чтобы вывалить дерево с корнем. Таким косвенным образом стремился узнать приблизительную энергию взрыва (от его ударной волны образовался огромный вывал леса). Кронида знали многие члены КСЭ и даже в "Курумнике" было шуточное четверостишие:

Кронид Любарский, забыв про стыд,
Ко всем чертям тайгу валит:
Деревья гнет, как мишка дуги,
Крониду - рок, Любарский буги.

     Размышляю о феномене этой личности. Близко знаком не был, видел единственный раз, будучи школьником, присутствовал на его лекции о биофизике Венеры в Симферопольском обществе астрономов. Потом только слышал о нем, и каждый раз в связи с совершенно неожиданными событиями. В моей жизни Любарский всегда оставался "за кадром", но доходившие известия о трагичных перипетиях его судьбы очень сильно влияли на формирование моего мировоззрения. За распространение "самиздата" отсидел три года, а потом больше 20 лет был в эмиграции. Жил в ФРГ, получил грант на профессиональную реабилитацию, однако в астрономию так и не вернулся. Издавал литературный и общественно-политический "толстый" журнал "Страны и народы", став профессиональным политологом. На Родину, преследовавшую и изгнавшую его, от которой теперь остались руины, возвратился в начале 90-х годов. Кронид погиб в Индии в 1994 году. Сейчас вышла книга воспоминаний о нем. Его имя осталось в памяти друзей, сохранилось в анналах поздней истории советского тоталитаризма.
     Еще одна изломанная судьба - Вильгельм Генрихович Фаст, доцент Томского университета, кандидат физ.- мат. наук. За "самиздат" был изгнан из университета: власти боялись его влияния на студентов. Таким образом, правительство оставило отца трех детей без средств к существованию.
     Рассказу о КСЭ и участии в экспедиции в дневниках я посвятил много страниц.
     Последний допрос был непродолжительным.
     - Поезжайте к месту своего распределения на работу. Если захотите, - ненавязчиво говорил мне полковник при прощании, - обязательно звоните: ну, там, как дела, какие планы, чем живете. О наших встречах никто не должен знать. Не исчезайте. Для начала позвоните перед отъездом из Крыма. Вот телефончик. - И он передал мне листок, на котором был написан номер телефона.
     Вербует?
     Все, что было возможно, они "выжали" из моих дневников. Понял, что легко отделался. Ведь мне инкриминировали две статьи: политическую - чтение и хранение "подметной литературы" - и уголовную - "осквернение могилы". Почему же они не довели до суда? Я был настолько напуган происшедшим, что вслух этот вопрос так и не задал. Потом много размышлял об этом. Думаю, несколько причин уберегли меня от тюрьмы.
Самым опасным для властей был не столько сбор или хранение, сколько "распространение" самиздата. Собирал и хранил его - да. А вот, чтобы распространять - о подобном в дневниках ни слова не было.
     Следующий момент касался перезахоронения. Не случайно, что уже на втором допросе, меня предупредили: никто не должен знать о моих посещениях КГБ. Это предупреждение впоследствии повторили дважды. Вспоминаю, как с недоумением про себя отметил, что в нем чувствовалось предложение заключить сделку, негласное соглашение: молчи, и участь твоя будет легче. Для каждой из сторон, каждой по своим мотивам, сокрытие было выгодно.
     Причины моей заинтересованности понятны, а как насчет них? Понимали, что сами нарушают права людей? Возможно, но маловероятно. Похоже, в КГБ были готовы сокрыть сам факт перезахоронения, дабы только я молчал.
    - Все знают, где покоится Н.Н.Грин - пусть такое мнение и останется в глазах общественности. А о перезахоронении знают немногие, к тому же слухи разные бывают.
Видимо, возбуждение уголовного дела могло бы обойтись властям дороже. Лишний шум, общественный резонанс были нежелательными для них.
     И, наконец, думаю, была еще одна причина того, что я не загремел "в места, не столь отдаленные". Советскому бюрократизму были свойственны приукрашивание, лакировка действительности - приметы того времени, которые не обошли и такое грозное учреждение, как КГБ. Им, собственно, я и обязан своим спасением. Здесь, как и везде, была своя система отчетности перед вышестоящими органами. Если в сведениях указывалось, что в Крымской области в этом году выявлено столько-то "внутренних врагов", которых не должно было быть больше среднего по стране, то это свидетельствовало о бдительности органов - мол, не зря получают деньги. Но если эту цифру уже "зашкаливало", то там, "наверху", могли задуматься о недостаточной работе и сделать оргвыводы, а именно: чем же они там занимаются, если допустили усиление антисоветских настроений в своей вотчине? Таким образом, местным отделениям КГБ было не выгодно показывать тенденцию роста недовольства политикой, и в отчетах ее скрывали, ведь речь шла о продвижении по службе, наградах. Создавалась иллюзия благополучия...
     И еще одно. Я не был героем, который до конца готов идти на борьбу с системой. В то время немногие сумели возвысить свой дух и волю настолько, чтобы не пойти с властями на компромисс. Они не давали обещания "не собирать, не хранить и не распространять" самиздат, как это сделал я. Мое раскаяние не было искренним, но оно, может быть, сыграло определенную роль в том, что дело не довели до суда.

Пик сумерек

Не бойся тюрьмы, не бойся хулы,
Не бойся мора и глада!
А бойся единственно только того,
Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
А.Галич

     В 1974 году я женился на Елене Петровне Литвиновой, окончившей Томский государственный университет по специальности астрономо-геодезия. Родился сын, его назвали Маратом. Вскоре переехали жить в поселок Научный, т.к. Елена устроилась на работу по специальности в Крымскую Астрофизическую обсерваторию (КрАО), созданную после окончания Великой Отечественной войны. Меня приняли на работу в Научновскую школу. Здесь я узнал еще одну истину: в стране есть негласный запрет на определенные профессии. Например, чтобы быть учителем истории, желательно быть членом коммунистической партии. Эта рекомендация властями не афишировалась, т.к. была явно антидемократична, нарушала одно из главных прав человека. Еще со времен Ленина из руководящих органов нижестоящим организациям была отправлена директива о номенклатуре (список, перечень) должностей и профессий, которые могут занимать только члены партии. В этот перечень попала и профессия историка (правда, были и исключения, когда этот предмет мог вести беспартийный). Так вот, когда я начал работать в школе, добрые люди растолковали, что если не подам заявление о вступлении в коммунистическую партию, то потеряю работу. Следует отметить, что на это место претендовали и другие, они были членами партии. Оказалось, что недостаточно закончить ВУЗ. К праву работать в избранной профессии не хватало "довеска" - членства в партии, иначе я оказывался вне доверия монопольно правившей в стране организации. Не доверяют, поскольку я не в ее рядах. Как будто хотели повязать круговой порукой, чтобы иметь возможность контролировать мою работу. А то, не дай Бог, не так буду воспитывать детей! Таким образом, диплом, удостоверяющий мое право работать в школе, ничего не стоил без членства в КПСС. А на что жить?
     Это напоминало закон о "запрете на профессии", принятый в 50-е годы в ФРГ. Неискушенному читателю напомним, что этот документ запрещал принимать на работу граждан страны, исповедовавших ленинскую доктрину и состоящих в рядах компартии Германии, которая, к тому же, финансировалась из-за рубежа. В школьном учебнике, как и во всех средствах массовой информации нашей страны, об этом законе цинично писали, как о примере преследования властями граждан по политическим мотивам. Естественно, не указывая, что аналогичное явление существует и у нас. Я, как учитель истории, должен был детям рассказывать об этом нарушении прав где-то там, далеко, в иной стране, но и словом не мог обмолвиться об ущемлении оного на своем личном опыте. Кстати, в методике преподавания моего предмета особо оговаривалось, что факты из истории западных стран надо тщательно отбирать, дабы у школьников не возникли нежелательные ассоциации с событиями в своей стране.
     В 1979 году я подал заявление о вступлении в КПСС: желание работать в школе по избранной специальности победило. Я стал, казалось, "внутренним затворником". На самом деле, я был недоволен собой, так как понимал, что отсутствием открыто выраженной позиции усиливал и без того неодолимую сумеречную силу... Человек так устроен, что всегда пытается найти, хотя бы перед самим собой, нравственное оправдание своим поступкам. По сути, это сделка с совестью. В эти годы я не был свободен в своей работе, что мешало нормальному общению со школьниками и коллегами. Вот почему, когда в конце 80-х годов в обществе изменился баланс приоритетов и партию можно было покинуть без негативных последствий, я тут же сделал это, причем еще за год до выхода из нее Б.Н.Ельцина. Впрочем, чем тут хвалиться…

К вопросу о роли бульдозеров в жизни общества

     Вынудив Твардовского уйти с редакторского поста в журнале "Новый мир", власти на этом не остановились. После наведения идейного порядка, точнее, единообразия в журнальном хозяйстве, на повестку дня встал вопрос об аналогичной "чистке" изобразительного искусства. То, что художники подраспоясались, было понятно: участились выставки художников-неформалов. Их абстракционистская "мазня" противоречила принципу социалистического реализма. Реакция бдительной власти была топорной и молниеносной: по картинам молодых художников-абстракционистов в Ленинграде, которые устроили выставку своих работ на поле под открытым небом у автотрассы (в залах им выставляться запрещали) был пущен бульдозер: властям приспело именно в этот момент начать разбивку парка. Думающей части общества партия показала мускулистый кулак: так будет с каждым, кто посмеет... Поиграв чуть-чуть бицепсами, "руководящая и направляющая" напомнила о правилах игры и о том, кто в этой стране хозяин, - этого оказалось достаточным, чтобы продлить агонию системы еще на пару десятков лет и загнать недовольных в духовное подполье. Лишь часть людей выступила открыто. Но они были обречены. Это были узники совести. Кто-то из смелых людей погиб в мордовских лагерях, кого-то власть вынудила покинуть страну... Власть продолжала изобретать все новые и новые методы борьбы против инакомыслия. Как и в случае с ленинградской выставкой, когда для борьбы с невинным желанием людей рисовать использовали нетривиальный метод - бульдозер, так и в случае с инакомылящими, диссидентами, надо было придумать метод необычный - такой, который психологически действовал бы однозначно и безотказно. В Институте психиатрии имени Сербского профессор Снежневский стал исполнителем воли партийного маньяка, изобретшего изощренный метод борьбы с неугодными людьми: в это медицинское учреждение помещали тех, кто пытался остаться самим собой - их объявляли умалишенными. Медицина, призванная лечить больных, превратилась в политическую прислужницу и стала калечить людей. Нетривиальные методы террора - бульдозеры и психушки - были возведены в ранг государственной политики.
     С тех пор несанкционированные выставки картин были вне закона. Это были выставки андеграунда.
     В круглом зале гостиницы поселка Научный многие художники мечтали выставить свои работы. Именно в нем мы оформляли художественные выставки. Его архитектурной особенностью являются изящные антресоли, которые повторяют линию полукруглого изгиба зала. К ним тонкой и малозаметной для глаза, но прочной леской подвешивались в два ряда картины: возникала иллюзия их парения в воздухе. Неформальный выставочный комитет в составе Б.М.Владимирского, Володи Гринина, Лены Павленко, Юры Ефимова обычно выносил вердикт о допуске художника к выставке. Душой "выставкома", его признанным лидером был Саша Щербаков - личность в высшей степени незаурядная. Наверное, легче назвать, кто из крымских художников не выставлялся в этом зале. Главный критерий, по которому решали: дать "добро" на проведение выставки или нет - это чтобы творчество не было формальным и открыто ангажированным.
     Существовавший запрет на проведение несанкционированных выставок нам удавалось часто обходить: мы просто игнорировали действовавшее тогда "постановление о порядке проведения художественных выставок" или пользовались лояльностью администраторов обсерватории, многим из которых проводившиеся выставки были, как и всем, интересны. Этот порядок предусматривал бюрократическую цепь согласований разных партийных: местных, районных и областных - и государственных отделов культуры: местных, районных и областных. На любом из этих промежуточных этапов любой околокультурный, но обязательно партийный, чиновник мог исполнить роль бульдозера: "проехаться", запретить проведение выставки. Эти запреты логики не имели, точнее, запрещавший выставку чиновник всегда действовал по принципу: лучше запретить, а то "как бы чего не вышло". Сохранение партийной карьеры имело приоритет над свободой творчества.
     Удаленность поселка от городов с их разнообразной, в том числе и культурной жизнью, ставила жителей нашего городка в ситуацию, когда досуг зависел от многих субъективных и личностных факторов. Например, что Крымская астрофизическая обсерватория - уникальное научное учреждение, поэтому сюда стремились приехать многие, в том числе известные люди, с которыми организовывались встречи сотрудников и жителей поселка.
     Вот примечательные сюжеты времени. В круглом зале уже две недели экспонируются работы киевского абстракциониста Доната Оболончика. За сутки до закрытия выставки у нас дома раздается телефонный звонок:
     - Это Бульдозеров говорит , - подразумевается, что представляться, кто он и что он - не надо: все знают, что он из КГБ, курирует приезд иностранцев, а заодно и идейную непорочность жителей поселка. - У вас разрешение отдела культуры на проведение выставки есть?
     - Нет.
     - Он член Союза художников?
     - Нет.
     - До завтрашнего дня выставка должна закрыться.
     Однажды у нас "выставились" несколько участников нашумевшей "бульдозерной" выставки. Среди них были ленинградские художники С. Сергеев, Вик. Посмотреть работы художников приезжали, специально наняв транспорт, группы искушенных и взыскательных эстетов из Севастополя, Симферополя. Выставка имела резонанс. Экспозиция картин в зале с антрессолями быстро превращалась в крупное художественное событие в Крыму. Власть своими неразумными запретами превратила его в политическое. Среди жителей поселка нашлись бдительные "бульдозеристы". Позвонили куда следует. Сообщили, что, де, мол, выставка - мазня, идеологическая диверсия: приезжают тут всякие. На проведение выставки санкции нет, как бы чего не вышло... И завертелась карусель. Назавтра было назначено заседание парбюро обсерватории, собирался приехать Лабенок (председатель областного отделения Союза художников) и все руководство "культуры" - якобы на разбор (слово из новояза эпохи, означавшее анализ хорошего и плохого в творчестве художников), а на деле закрывать - этого они не скрывали - выставку. Наш неформальный выставком тоже готовился: собрались у Саши Щербакова, обсуждали, как защитить выставку, кто и что будет завтра говорить во время встречи с чиновниками.
     На следующий день никто к нам не приехал, и это каждый понимал по-своему.
     Еще одна художественная выставка - художника Вологжанинова - закрытая административным распоряжением. Этот парень привез полтора десятка картин, акварелей на еще неоформленных листах ватмана. Каждая картина представляла собой произвольное нагромождение горизонтально расположенных линий, нанесенных на белый лист акварельными красками праздничных цветов. От картины к картине менялась лишь последовательность палитры красок. Каждая имела названия: "Надежда", "Любопытство", "Красота", "Удивление", "Искренность", "Доброжелательность" и т.п. Они вызывали недоумение, эпатировали, а у кого-то вызывали внутренний протест: столь беспредметно интерпретировались вынесенные в названия картин человеческие переживания. Автор столь необычных цветовых экспромтов стоял в стороне, и, казалось, с усмешкой наблюдал за реакцией людей. Издевается, проводит над нами эксперимент? Не выставка, а пощечина общественному вкусу. Фурор.
     Но светлые тона! И радостная палитра, создававшая мажорное настроение! И отсутствие черных, коричневых и ядовитых цветов!
     Телефонный звонок директору клуба:
     - Что у вас за выставка? Убрать эту мазню и немедля!
     Бульдозеровы продолжали снимать гумус.
     Вспоминаю выступление в начале 80-х годов в актовом зале Симферопольского государственного университета Булата Шалвовича Окуджавы. Он пел свои песни, среди которых была новая, написанная незадолго до приезда в Крым. Называлась она "Кабинеты моих друзей". Вместе с Окуджавой выступал сатирик Аркадий Арканов. Зал был переполнен почитателями бардовской песни и бульдозеровыми. На сцену потоком шли записки. Автор одной спрашивал об отношении выступавших к преследованиям властями за инакомыслие. Отвечал Арканов:
     - Это не нормально. Я думаю, перемены неизбежны.
     Такой откровенный ответ вызвал у слушателей шок. Через минуту Арканов, прочитав еще одну, только что полученную, сказал:
    - А то, что перемены придут не сразу, видно из поступившей только что записки. Вот ее текст. - И он прочитал: " Неужели вы не понимаете, в какой аудитории выступаете? Ведь перед вами студенты!" - Было ясно, что она была написана кем-то из "бдительных". Арканов, с некоторым вызовом, воскликнул, как припечатал:
     - Говорю это именно потому, что понимаю, перед кем выступаю, - так ответил на вопрос автора записки, преподавателя или КГБиста.
     Сатирик Арканов считал, что двойных стандартов быть не должно, автор записки был, похоже, другого мнения.
Мы любим тех, кто любит нас!
     Культурная жизнь поселка в те годы, тем не менее, была очень разнообразной. Что нам помогало делать ее таковой? Известные деятели культуры стремились посетить крупнейшее в стране астрономическое учреждение. Огромную роль играли неформальные, личные контакты: те научные сотрудники, кто были знакомы с писателями, поэтами, художниками или актерами, приглашали их в поселок. Удаленность поселка от городов тоже способствовала тому, чтобы об интересном культурном времяпрепровождении и отдыхе мы заботились сами и не ждали, что кто-то нам это организует. Мы были готовы принять не всякого заезжего музыканта и любили тех, кто любил нас. Однажды именно так и получилось: к нам заехали музыканты известной в то время группы "Последний шанс": трое молодых парней - это были Саша Самойлов, Сережа Рыженко и Володя Воробьев. Поразил реквизит: яркие и нарядные костюмы и с десяток инструментов. Тут, кроме гитары, были скрипка, флейты, шлагбаум (оказывается, есть и такой инструмент, заменяющий бас-гитару). Репертуар песен был, в основном, для детей. Каждый из них мог попеременно играть на двух, а то и трех инструментах, виртуозно сменяя их. Изящный стиль исполнения и мастерство музыкантов-актеров покорило всех нас, от мала до велика. В течение нескольких лет, когда они приезжали, мы имели возможность наслаждаться их концертами. Однажды Сережа Рыженко приехал с большой группой друзей, среди них был Юра Шевчук. Возник вопрос о ночлеге. Мой сын, поклонник группы "ДДТ", сопровождал наших друзей во время экскурсии на телескопы и чуть не обалдел, узнав, что двое - Сережа и Юра - будут ночевать у нас. Они пришли с гитарой, но, к сожалению, не пели. Беседа на кухне с легкими сухими напитками той августовской ночью затянулась до трех часов. Храним диск, подаренный при прощании, с надписью: "На добрую память. Группа ДДТ. Ю.Шевчук".
     Проездом на какой-то международный фестиваль, к нам приезжал виолончелист Тонха. Незадолго до этого мэтр Ростропович выехал из страны, средства массовой информации скрывали это. Об игре Тонха говорили с придыханием: мол, это самый выдающийся - после Ростроповича, разумеется - мастер игры на виолончели.
     У нас пели барды Юлий Ким и Евгений Бачурин. Несмотря на предупреждение, сделанное мне в КГБ, все эти годы во мне не ослабевало увлечение бардовской песней. После концерта Юрия Кукина в Симферополе я пошел за кулисы, и он сразу согласился приехать с концертом в обсерваторию. Со сцены нашего конференц-зала в авторском исполнении прозвучали слова, ставшие визитной карточкой этого самодеятельного автора:
А я еду, а я еду за туманом,
За туманом и за запахом тайги.
     Неоднократно приезжал поэт Андрей Вознесенский. Жил очень тихо и незаметно для окружающих, дважды читал нам свои стихи. Его приезд в 1975 году совпал со вспышкой Новой звезды в созвездии Лебедя, которую первым в СССР обнаружил Сережа Шугаров, тогда еще студент МГУ. Это событие произвело сильное впечатление на поэта:

Звезда народилась в созвездии Лебедя -
Такое проспать!
Явилась студенту без роду и племени
Новая Лебедя - 75! 

Надо сказать, что средоточием всей культурной жизни поселка был Саша Щербаков. К нему тянулись молодые люди, имеющие особые природные художественные данные, он их привечал, устраивал первые выступления перед нашей взыскательной публикой, давал юным дарованиям рекомендации своим многочисленным друзьям в других городах - словом, они, можно сказать, получали с его помощью путевку в жизнь. Конечно, эти люди были самодостаточны своим талантом, тем не менее, для кого-то из них сцена нашего конференц-зала стала первой ступенькой к артистической карьере. Сеня Сон, блестящий пианист, неоднократно выступал перед нашей аудиторией. Здесь проводились репетиции концертной программы Валентины Легкоступовой для престижного общесоюзного конкурса в Юрмале. Так начинался стремительный сценический путь певицы.
     Исполнитель музыки в стиле фламенко Анатолий Шевченко - желанный гость в обсерватории. Приезжая, гитарист семейством останавливался у Щербаковых. В поселке по инициативе Анатолия проводились фиесты фламенко. На них приезжали мастера этого музыкального жанра из разных городов. Как жители латиноамериканских государств раз в год наслаждаются карнавалами самбо, так жители поселка получали редкостную и изысканную возможность в течение нескольких дней - изо дня в день, по вечерам, после работы - наслаждаться плачем гитары в сопровождении кастаньет.
     - Сарабанда! - звучал громко хрипловатый голос ведущей - ею всегда была Наташа, жена Анатолия - и:

Начинается плач
гитары.
Все уговоры напрасны.
И принужденья
напрасны.

(Федерико Г. Лорка)

     Когда она выходила на сцену, чтобы объявить следующий номер, на ее пальцы уже были надеты скрепленные попарно деревянные пластинки, с помощью которых производила резкие щелкающие звуки в такт музыке.
     - Гранадинас! - объявляла очередной номер концерта Наташа - и, отойдя в сторону, тихо и ненавязчиво с помощью кастаньет усиливала, где надо, звучание гитары, а пальцы-кинжалы маэстро, касаясь струн, рассекали воздух.
     - Малагенья! - и снова круглый зал гостиницы оглашался каскадами гитарной музыки.
     - Болеарес! Солеарес! - Каждый раз, особенно когда концовка очередной музыкальной импровизации была зажигательной и завершалась неожиданным пассажем, зал вскидывался благодарными аплодисментами.
     Известность мастера игры испанской народной музыки перешагнула пределы Крыма: виртуоз фламенко стал получать приглашения на гастроли, в том числе и за границу: в Польшу и в самую Испанию - страну, в которую стремился всей своей душой и где его талант был отмечен теплым приемом. Вскоре он получил приглашение работать в Одесской филармонии. После кончины Саши Щербакова Анатолий Шевченко все свои концерты в обсерватории посвящает его памяти.
     С начинающими киевскими художниками Донатом Оболончиком, Павлом Тараненко и Михаилом Жуковым я познакомился в Коктебеле - летней Мекке художников. Они выставляли свои первые художественные опыты на берегу моря, у Дома творчества, на набережной, прямо на тротуаре. Работы троих киевлян выделялись из множества работ искателей заработка необычной манерой исполнения. Я предложил выставить свои работы в зале с антресолями, что они восприняли с энтузиазмом. Это было начало целой вереницы выставок из Киева.
     Этот зал пустовал редко. В нем довольно часто выставляли работы крымские художники, объединенные Юрием Когонашвили в Товарищество современного искусства:

Вот Каптерев парадоксальный.
Его не всякий разберет,
Тут нужен ум нетривиальный.
А Шумов - тот наоборот:
Он вас по Крыму проведет,
Изящный, легкий и печальный.
Арефьев - яркий и живой,
С улыбкой доброй и простой,
Пропахший морем. И Филатов
С его манерой угловатой,
Иль романтический Грачев.
...Пейзаж художника Завады:
Он удивляет, спору нет.
В нем есть объемность и эффект,
Но сколько краски, это ж надо!
Врач и художник Самохвалов
Нам очень верно подал суть
Того, как вредно...
(Юрий Ефимов).

Общество "МЕМОРИАЛ"

Эту главу посвящаю
Саше Щербакову,
умершему пять лет назад.

     В шанс, появившийся у общества во второй половине 80-х годов, поверили многие, попытались его не упустить, чтобы не повторился печальный опыт "шестидесятничества". Стали зарождаться разнообразные неформальные организации. Так возник "Мемориал" с его антитоталитарной программой. Саша Щербаков, Борис Михайлович Владимирский и я создали его отделение в поселке Научный. Мы не работали формально, свидетельство тому - регистрация отделения в Москве, когда стали частью Всесоюзного историко-просветительского общества "Мемориал". У истоков его Крымского филиала был Владимир Николаевич Гуркович - краевед высшего класса, специалист по историческим памятникам полуострова, равного которому, думаю, нет и сейчас, рафинированный интеллигент, патриот Крыма. Вместе с ним это дело начинал Вадим Константинович Гарагуля, научный сотрудник областного краеведческого музея. Оба - историки по специальности.
     Бывают совпадения, в которых впору увидеть некий смысл. Оказывается, в 50-е годы В. К. Гарагуля учился в школе в одном классе с К. Любарским, Б. Владимирским и Ж. Федоровым. Все эти люди, независимо друг от друга, встречались в разное время на моем жизненном пути, каждый из них оказал на меня влияние.
     В то время ослабление тоталитарной системы почти неизбежно вело к крушению страны, ибо был упущен важный фактор: постепенность преобразований. Но это мы поняли только уже после августа 1991 года. Достойный материальный уровень жизни мог бы предотвратить катастрофу. Думаю, если бы идеи "шестидесятничества" не были свернуты, а постепенно развивались, то это могло бы стать шансом для того, чтобы в течение сорока лет, до конца 20 века, СССР без революций и потрясений преобразился. Увы, лимит времени у государства, где власть проблемы не решала, а уходила от них, был исчерпан. Именно в конце 80-х годов были сформулированы две точки зрения на будущее страны. Авторы - два "столпа", два диссидента, лауреаты Нобелевской премии. Первый, академик Андрей Дмитриевич Сахаров, ученый-физик, предлагал демократическую альтернативу. Второй - писатель Александр Исаевич Солженицын. Его представление о будущем во многом напоминало первую, но акцент делался на сильном великоросском национальном начале. Тогда этот нюанс заметили не все. Не случайно некоторые журналисты путали "Мемориал" и "Память", из которой скоро вылупились со стилизованной свастикой "баркашовцы" (РНЕ - Российское Национальное Единство), ныне запрещенная и ушедшая в подполье организация "молодых волков". Действительно, "Мемориал" был широкой авторитетной демократической платформой для общественных групп и образований, но не националистического толка. В течение короткого промежутка времени их объединило стремление добить тоталитаризм. Одним из общедемократических требований было разрешить крымским татарам возвратиться на Родину и признать депортацию народов Крыма в 1944 году преступным геноцидом. Вот почему "Мемориал" сотрудничал с национальной организацией М. Джемилева, а чуть позже с меджлисом. В поселке мы устроили встречу с некоторыми лидерами крымскотатарского народа, в частности, редактором журнала "К'Асевет" Шевкетом К'айбуллаевым. Общались и с другими организациями: "Зеленый мир", "Рух", считая необходимым знакомить жителей поселка с разными точками зрения. Казалось правильным, когда каждый сам думает, сопоставляет, и никто не претендует на истину в последней инстанции. Это помогало понять друг друга. То было время быстрого оформления не только демократических, но и экстремистски-националистических организаций, своеобразный тигель, из которого впоследствии возник весь нынешний спектр политических партий. "Мемориал" стоял на сахаровской позиции и никогда не поддерживал национализм, в какую бы тогу тот ни рядился.
     Из моей заметки "Отзовитесь!" в местной газете "Слава труду" от 17 мая 1990 года: "Почти год действует в пос. Научном местное отделение Всесоюзного историко-просветительского общества "Мемориал" ("За увековечивание памяти о жертвах репрессий сталинизма"). Оно зарегистрировано в московском отделении "Мемориал". В его составе 27 человек, возглавляют отделение три сопредседателя из представителей интеллигенции поселка.
     В последнее время отделение ведет работу по выявлению и составлению картотеки жертв сталинских репрессий в Бахчисарайском районе. Мы обращаемся к тем, кто прошел через репрессии и чудом остался жив, к родственникам и близким тех, кто погиб в сталинских застенках: откликнитесь! Мы готовы выслать анкеты, которые необходимо будет заполнить и отправить нам". Предполагалось использовать данные анкет для составления государственного банка данных о репрессированных гражданах страны. Мне написали четыре человека, и анкеты им были разосланы.
     "Мемориал" оказал помощь нескольким остарбайтерам ("восточные рабочие") в подготовке документации для получения пенсий из ФРГ.
     В конце 80-х годов была проведена встреча нашей организации с руководством крымского Управления Комитета Государственной Безопасности. Она привлекла внимание многих. Цель встречи - "наведение мостов", способствование "бархатному" варианту перехода общества в новое состояние. Присутствующие люди задавали множество вопросов, например, каким видит руководство КГБ место этой организации в будущем? Или действительно ли КГБ перестало выполнять карательную функцию, направленную против инакомыслия? Меня интересовала судьба личных вещей: дневников, магнитных пленок и папок с "самиздатом", которые были изъяты во время обыска в 1972 году. Ответ был вежливый: нужно время для проверки, сохранились ли они. Меня попросили позвонить через неделю по такому-то телефону. Когда позвонил им, мне ответили:
     - К сожалению, ваши материалы не сохранились.
     Сомневаюсь. Это такое учреждение, в котором все то, что туда однажды попадает, превращается в вечный архив улик против личности. В разгар "перестройки" в СССР "Мемориал" был одной из самых организованных и влиятельных антитоталитарных неформальных организаций. В Крыму, в Научном - в частности, традиционно сильны пророссийские настроения. Мы должны быть вместе, не разъединяясь - это лейтмотив позиции "Мемориала". Вот почему в поселке наша организация нашла и понимание, и поддержку, что особенно впечатляюще проявилось в коллективном сборе пожертвований в фонд создания памятника жертвам тоталитарного режима. Автором был архитектор Эрнст Неизвестный. Жители Научного собрали более тысячи рублей (тогда еще "крепких" советских рублей - это была большая сумма), деньги были перечислены на спецсчет в Москву. Почтовую квитанцию, удостоверяющую этот факт, храню в личном архиве до сих пор. Один скромный человек - из старейших сотрудников Крымской астрофизической обсерватории - пожертвовал месячную зарплату, при этом просил не называть его фамилии и не афишировать сей поступок.
     Тоталитарный режим агонизировал. Эта организация, цели которой были скорее демократические, нежели национальные, восприняла распад СССР как вынужденный факт. Насколько все мы были едины в вопросе о правах личности, настолько же мы разошлись в своем отношении к акту независимости Украины. Разбредясь "по национальным квартирам", эта организация очень скоро преобразовалась в мозаичное множество групп и партий, которые выступают за формирование гражданского общества в стране.

РДК

     Об одном движении, возникшем тогда, скажу особо. Это Республиканское Движение Крыма. Сначала оно выступало за восстановление автономии Крыма. Десятки огромных сине-бело-красных флагов (цвета исторического флага России - только с иной шириной полос) на митингах в руках держали подтянутые и всегда строго одетые молодые ребята. Древка флагов - и это особенно бросалось в глаза - были огромных размеров и поэтому полотнища впечатляюще развевались над митингующими. "Мемориал" сотрудничал с РДК: один совместный митинг был проведен в Центральном парке культуры и отдыха (близ кинотеатра "Симферополь"), а другой на площади имени Ленина. На обоих выступали В.Н.Гуркович - лидер "Мемориала" и Ю.А.Мешков - лидер РДК. После второго Владимир Николаевич пригласил Мешкова и меня "на разбор полетов" к себе домой - благо, его дом был в пяти минутах ходьбы. Общее впечатление - что митинг прошел организованно, и люди поддержали идеи выступающих.
     Хозяйка дома, Елена Федоровна, принесла чай и бутерброды. На столе была водка, Мешков пил только чай.
     Очень скоро еще одно событие свело меня с ним. То было время не только первых митингов, но и первых забастовок.Только что был опубликован проект закона о забастовках.
     Однажды вечером в дверь моей квартиры постучали. Это были лесники Привольного лесничества. Среди них я узнал все семейство Лебедевых.
     - Мы бастуем. Слышали, что есть закон о праве на забастовку, но текста этого документа у нас нет. Чтобы защитить себя, надо знать , какие права бастующим дает этот закон.
     Порывшись в архиве, я нашел нужную газету.
     - А есть ли у вас знакомый хороший юрист, который бы согласился в суде вести наше дело?
     Телефон Ю.А.Мешкова был в моей записной книжке.
     Спустя какое-то время я встретил Юрия Александровича. Оказалось, что он взялся за это дело и что уже состоялся суд, удовлетворивший требования лесников.
     Тем временем, под воздействием меняющихся событий, цели РДК трансформировались радикально: теперь это движение ставило цель возвращение Крыма под суверенитет России. Принятая тогда же крымская конституция учреждала пост президента Республики Крым. С этого момента жизнь юриста Мешкова напоминает полет орла, быстро взмывшего ввысь в своей политической карьере и драматически быстро низринутого калейдоскопом событий вниз.
     На выборах победил глава Республиканского Движения Крыма. Его противник, Багров (тот самый), получив небольшую поддержку, ушел из политики: он стал ректором Симферопольского государственного (ныне Таврического Национального) университета. Ю.А.Мешков был первым и последним президентом Республики Крым полтора года. В 1994 году, отчасти благодаря голосам крымчан, президентом Украины стал Кучма (обещал, в случае победы, ввести двуязычие), с небольшим перевесом опередив своего противника. В 1995 году он своим указом упразднил должность президента Крыма. Мешков еще на что-то надеялся, не покидал здание Пентагона (так симферопольцы называют здание, где заседает крымский парламент) в течении двух недель. Измотанный инфляцией и не видевший впереди света, "народ безмолвствовал".
Новый пробный шар
     В социалистических странах были размещены советские войска. В конце 80-х там грянули антикоммунистические революции. В сознании их жителей тоталитаризм справедливо ассоциировался с СССР, и этот мотив звучал на многочисленных демонстрациях и митингах. Отсутствие политических свобод жители этих стран отождествляли с советским присутствием. О том, что люди требуют вывода советских войск, сообщали наши газеты и телевидение. А главный лозунг был сформулирован лаконично: "Русский Иван, иди домой!" Таким образом, формировалось негативное отношение уже не столько к тоталитаризму, нашей общей беде, сколько ко всему русскому. Это были опасные политические игры тех, кто на волне националистических чувств ловил рыбку в мутной воде. То, что этот "русский Иван" от собственного тоталитаризма пострадал не менее других, по их мнению, было не важно. Тем не менее, технология националистических пробных шаров использовалась и у нас. Ставится простая задача, а именно - обмазать противника грязью такого страшного обвинения, дабы вывести из "игры". Пока тот будет доказывать свою невиновность, цель будет достигнута. Иногда судьба преподносит сюрпризы, которых совершенно не ожидаешь: со мной обошлись подобным образом.
     Для моего дальнейшего рассказа важно отметить тот факт, что упомянутые события живо обсуждались общественностью в нашей стране. В разговоре с кем-то я отметил, что антирусский акцент может быть использован для достижения аналогичных целей и в Украине. Мой собеседник, преследуя свои интересы, передал наш разговор другим, сместив акценты. А именно: якобы в разговоре с ним я приветствовал лозунг об Иване, который должен убираться вон не только из других стран, но и с территории Украины. Это не являлось истиной, смысл был искажен, в поселке я сразу стал выглядеть шовинистом. Нашелся из "бывших бдительных" человек, написавший (с которым, кстати, до этого общались много лет только на уровне приветствия на улице) письма в администрацию, партийную и профсоюзную организации Крымской астрофизической обсерватории. Пенсионер (автор письма) выразил, якобы от имени родителей, беспокойство, что их детей учит такой учитель. Далее был изложен тот самый разговор в извращенном виде (подчеркну еще раз, что автор заявления при этой беседе лично не присутствовал).
     Представьте, разваливающаяся тоталитарная машина среагировала и на этот раз, правда, со скрипом. Сразу возникли вопросы. Например, процедурный: письмо было направлено в учреждение, где я не работал. Но оно было составлено по всем правилам прежней системы и - жив, курилка! - "от имени обеспокоенных родителей" созвали-таки заседание, человек тридцать, почти вся администрация, партком, профком. За час до начала достопамятного заседания мне позвонили и попросили прийти.
     - Но в заявлении клевета, - говорю в трубку.
     - Мы просим вас, все-таки, прийти.
     - Даже если изложенное в заявлении правда, то имею ли я право на свою точку зрения?
     - Мы не будем обсуждать ваши убеждения.
     - Тогда какая цель заседания?
     Не ответили, но корректно повторили просьбу все-таки прийти.
     "Будет обычная говорильня, - подумал я. - Администрации, партийному и профсоюзному комитетам это мероприятие надо было провести, чтобы у подателя заявления не возникло повода жаловаться в вышестоящие инстанции".
     Действительно, никто не хотел ввязываться в глупый разговор. Его просто не получилось. Было зачитано заявление, в котором меня называли националистом (безадресно, но подразумевалось - украинским).
     Мне было горько, что столько людей занимается глупостью. И все это в рабочее время.
Ничего не изменилось. Абсурд под видом заботы о детях. Я себя ощущал в какой-то нелепой липкой и грязной паутине. Доказывать свою невиновность не хотелось. Я задал вопрос:
     - Какая цель этого заседания? Здесь около тридцати человек оторваны от работы для того, чтобы обсуждать мои убеждения и указать, какими они должны быть?
     - Нет, что вы, вы имеете право на свои убеждения... - послышались голоса.
Я извинился и сказал, что должен идти работать, меня ждут родители (на этот день было назначено родительское собрание класса, где я был классным руководителем).
     Меня "отпустили".
 

Post scribtum

     В августе 1991 года распалась страна. 1 декабря того же года состоялся референдум по вопросу о независимости Украины. Я пришел на участок для голосования, зарегистрировался, взял бюллетень с текстом "Акта независимости" и унес его домой.       Сделал это по двум причинам. Понимая значимость происходящего, хотелось иметь в личном архиве документальное свидетельство эпохи. Представьте, иметь дома номер газеты, в котором в феврале 1861 года был опубликован текст царского указа об отмене крепостного права. Или, к примеру, газету от 22 июня 1941 года. Или бережно хранить прижизненное издание томика пушкинских стихов!
     Я историк и для меня эти мотивы важны.
     Есть и иная, не менее важная для меня, причина такого поступка.
     Западная Европа грациозно, шаг за шагом, объединяется, а мы... Я бы считал правильным, что после ликвидации тоталитарного режима главным должно быть достижение свободы личности и материального благополучия. Эту задачу успешно решает объединенная Европа. Ее можно было бы решать и нам всем.  Не разъединяясь. Я историк и понимал лживую нелепость доводов в пользу независимости, когда опять, в который раз, на первое место ставится национальная идея, а не интересы человека, личности.